lvanton

http://lvanton.ya.ru/replies.xml?item_no=1598 

У меня золотой сертификат!

Полезная информация для вышивальщиц -

http://www.vishivka-krestom.ru/muline/ocenka.php

  

Не вставайте так быстро с молитвы
За закрытою дверью своей
Пусть она будет схожа на битву
За друзей, за отцов, за детей

За беспечных, не знающих Бога,
За отпавших, погрязших в грехах
Пусть в ней слышится боль и тревога
О слабеющих в битве сердцах.

Не вставайте так быстро с молитвы
За закрытою дверью своей
Пусть она будет схожа на битву
Не щадящую сорных ветвей

Очищайте сердца на коленях
Убирайте греховный весь хлам
До тех пор пока в эти мгновенья
Небо в сердце не спустится к вам

А когда искушенье грозит вам
И становятся тучи темней
Дайте времени больше молитвам
За закрытою дверью своей.  

Лиля Пампушек

г. Севастополь

 

 
ВСТРЕЧА ПИТЕРСКИХ ХОМЯКОВ

Дожди, над Питером, дожди.
И мокнут медные вожди
Ушедших в прошлое эпох.
И только ветра тяжкий вздох
У пьедесталов их звучит,
Да лист опавший пролетит.
На город сеть дождей легла,
Ни день-ни ночь, ни свет-ни мгла.
И ты хороших дней не жди,
А лишь дожди, дожди, дожди.
Они и в мыслях и в душе,
От них не скроешься уже.
Они по крышам мокрым скачут,
В садах и скверах мокрых плачут.
Дождями город весь залит,
И у него печальный вид.
Лишь три отважных мастерицы,
От зрелой дамы до девицы,
Презрев ненастную погоду,
И хобби своему в угоду,
На встрече хомяков сошлись.
И судьбы их переплелись.
Они дождя не замечали,
Они без устали болтали
О разноцветном мулине,
Иголках, нитках, и канве,
Об узелках и об изнанке,
И что работа краше в рамке.
И дождь напрасно слёзы лил,
Он радость встречи не залил.
Отсюда вывод делай смело -
Когда хомяк идёт на дело,
Плевать ему на непогоду,
Шагнёт он в пламя или в воду.
В лепешку даже расшибётся,
Но своего всегда добьётся.
Так пусть останется в стихах
Рассказ о славных хомяках,
Татьяне, Саше и Людмиле,
И их хомячьей доброй силе!

Юрий Антонов
октябрь 2009г
 

 

 
САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

Ах, как картина хороша!
Взглянул - и в миг моя душа
От тихой, нежной грусти тает,
Как-будто, вновь она витает
Среди далёких детских лет,
Когда привычный солнца свет
Мне ярче, кажется, светил,
А дождь тоску не наводил,
Когда с обветренным лицом,
Под ручку с мамой и отцом
Бывало здесь я проходил.
И с той поры я полюбил:
Скольженье чаек над водой;
Полёт "Ракеты" над волной;
И биржи мощную громаду,
Что опершИсь на колоннаду,
Имперский добавляла вид
В наш ленинградский колорит;
И две Ростральные колонны,
Хотя побед великих полны,
Но как огромных две свечи
Светили в праздники в ночи;
И инженерное творенье -
Моста Дворцового плетенье;
И всяк к себе манящий взор -
Большой Исаакиевский собор;
И рядом с ним чиста, светла
Адмиралтейская игла.
Спасибо, милая Людмила, 
Что ты всё это воскресила
Волшебной вышивкой своей,
Вернув мне чувство прежних дней,
Когда и неба синева,
И в берег бьющая Нева
Напоминали бесконечность,
А жить, казалось, буду вечность!

Юрий Антонов
октябрь 2009 г

МАКИ У ОЗЕРА

Мне кажется, ещё вчера
Я сам у этого пруда
Туманом утренним дышал
И действо тайное свершал,
Бросая маковый венок
В водЫ чуть движимый поток.
А позже с Людой, под мостом,
Катаясь в лодочке вдвоём,
Мы тот венок веслом задели,
И души наши зазвенели,
В одну сливаясь в унисон.
И с той поры любовный сон
Всё длится, длится, длится.
И мне ночами часто снится,
То утро, лодочка, венок,
Природы тихий уголок,
Что в вышивке увековечен
И что отныне будет вечен.

Юрий Антонов
октябрь 2009г

Приглашаю всех любителей
вышивки крестиком,

на мой сайт
ДУШЕВНАЯ ВЫШИВКА:  

http://lvanton2.mylivepage.ru/   
 
Добро пожаловать!



 

                                                       Священник Александр Дьяченко

                                                                    Ностальгия


Не знаю, действительно, я не могу понять, почему у меня, тогда ещё совсем мальчика, ученика 8 класса советской средней школы вдруг появилось бредовое желание – стать священником. Пускай бы в моём детстве была бабушка, которая водила бы меня украдкой в церковь, или заставляла учить «Отче наш». Так ведь нет, бабушек своих я не помню, и я ни разу не видел, чтобы молились мои родители.
У нас в доме никогда не ругали Христа, не потому, что верили, а просто о Нём вообще не говорили, не существовало такой темы. 
В детстве я часто играл рядом с костёлом, их в нашей местности было достаточно, но почти никогда не заходил в православный храм. Меня туда не тянуло. Я совершенно равнодушно проходил мимо церквей и костёлов. Я не был крещён, и более того, сразу же по вступлению в комсомол, а это для меня был само собой разумеющийся поступок, меня избрали комсоргом класса. И вдруг, совершенно на пустом месте, вот хочу стать священником, и всё тут, а это середина 70-х. 
Стал осторожно разведывать, где учат на священников. Мне подсказали, что совсем недалеко от нас под Слонимом в Жировицах есть семинария. И я решил туда поступать. То, что я был не крещён, и не знал ни одной молитвы, меня совершенно не смущало. Более того, я вообще не представлял, чем занимается священник. 
В это время на экраны страны вышел художественный фильм об одном монахе священнике. Батюшка приехал служить в какой-то заштатный городок, а в том городке обитал очень положительный секретарь райкома. Всякий раз, когда он проходил мимо храма, всё его секретарское нутро начинало восставать от мысли, что вот, на его глазах «погибает» от религиозного дурмана неплохой по сути человек, то есть этот самый батюшка. Короче фильм кончается так, монах, насколько я помню, становится епископом и одновременно встречает любовь в лице сознательной атеистки, которая и помогает владыке стать нормальным человеком. В финале фильма епископ бежит по лугу, и, не прекращая бега, срывает с себя и забрасывает в высокую траву панагию и подрясник. Всё по-советски перспективно и жизнеутверждающе, что так и хочется побежать за ним к новому светлому будущему. 
Галина Михайловна, наша классная руководительница, заставила нас в приказном порядке посмотреть этот фильм. И что вы думаете, вместо того, чтобы бежать за киношным расстригой, моё желание стать священником только утвердилось. Как-то в разговоре с родителями, когда папа задал мне вопрос: «Ну, так в какое училище будешь поступать, танковое или командное»? Я совершенно без всякой задней мысли ответил: «Пап, я подумал и решил пойти в семинарию, на священника хочу учиться». 
Такую немую сцену, какая произошла в тот момент с моими родителями, я видел в своей жизни ещё только один раз, когда в нашем областном театре показывали гоголевского «Ревизора». Помню, как мама ойкнула и присела на диван, а папа, придя в себя, сперва молча, показал мне кулак, а уж потом, обретя дар речи, добавил: «Вот только попробуй. Ты что, хочешь нас всех погубить»? Почему погубить? Мне была непонятна тогдашняя реакция родителей на моё, в общем-то, невинное заявление. Я ничего не знал. А они, люди опытные, боясь, что я где-нибудь что-нибудь «ляпну», молчали при мне о совсем ещё недавних репрессиях. Я был послушный сын и не мог пойти против отца. 
Помню, как после летних каникул перед девятым классом мы собрались во дворе школы. Ребята рассказывали друг другу, где были и чем занимались летом. У нас в классе учился Слава Петров, весьма оригинальный малый. В начальной школе это был первейший разгильдяй, двоечник и второгодник. А потом с ним что-то произошло, и он решил, что ему нужно учиться. Петров постарался наверстать упущенное, закончил среднюю школу, потом техникум, и, по-моему, даже институт. А в довершении всего ещё и женился на круглой отличнице и золотой медалистке. Так вот, Славка смеётся: «Мужики, я сейчас вам такой анекдот расскажу, вы от смеха упадёте». Славка действительно мог отчубучить что-нибудь забавное, и я подошёл ближе, уже, было, приготовившись смеяться. 
«Короче, мы с отцом этим летом калымили. В П-х церковь красили, нормально заработали. Так вот тамошний поп и говорит мне: «Славк, я вижу, ты человек старательный, и из тебя выйдет толк. Если хочешь, то могу тебе помочь поступить в Жировицкую семинарию. А потом, глядишь, священником станешь. Нам такие ребята нужны». Я ему отвечаю: «Да я же вашей премудрости не знаю, и молиться не умею». А он мне: «Ничего, Славк, это дело наживное, ты только соглашайся, а я тебя научу». Батя мой слушает, как поп меня охмуряет, и тоже туда же: «А чего, сын, подумай, я мешать не стану». Прикиньте, я так лет через десять, в рясе в школу завалюсь, наша классуха точно с ума сойдёт». Славка смеётся, хохочут пацаны, представляют в лицах нашего чудного Славку в чёрной рясе с крестом на пузе и Галину Михайловну, которая увидев своего бывшего ученика в таком виде, падает в обморок. 
Я стою, пытаюсь смеяться вместе со всеми, а сам чувствую, что у меня от обиды слёзы потекли. Ну, почему так несправедливо, ну почему я, почти отличник, дисциплинированный ученик, комсорг класса, обязан подчиняться всем этим условностям, почему моя мечта может перечеркнуть карьеру моему отцу, и моих родителей обязательно «попрут» из партии? Почему второгодник и ещё недавний апофигист Славка может стать священником и ему никто не станет мешать. А его отец, простой работяга, даёт добро сыну на учёбу в семинарии. Получается, что лучше быть работягой, и не зависеть ни от каких условностей. А зачем тогда учиться? И главное, почему сам Славка смеётся над предложением того батюшки, неужели ему на самом деле смешно? 
Прошли годы, я окончил школу, отучился в институте. Потом служил в армии. Время шло, и я перебрался в Россию. Уезжал временно, просто интересно было пожить рядом с Москвой. Хотелось попробовать свои силы в науке, и в тоже время начать работать. Хорошие годы, ты молод и полон сил, и ещё не задумываешься о создании семьи. 
Как-то профсоюзные боссы лаборатории, где я работал, заказали автобус и решили вывезти коллектив культурно отдохнуть. Что собой представлял такой отдых? Мы обычно ездили в какой-нибудь московский театр, смотрели какую-нибудь постановку или концерт. Потом нас завозили в магазин, мы затаривались продуктами и ехали назад. По дороге домой коллектив традиционно пил водку и орал песни. 
В тот раз было решено поехать в Троице-Сергиеву лавру. В кампании таких же молодых девчонок и ребят мы гуляли по Лавре, ходили смотреть иконостас в Троицкий собор. К мощам, понятное дело, никто не прикладывался, нам даже в голову такое не приходило. Кстати, народу тогда в Лавру приезжало так же много, как и сейчас. Была зима, или ранняя весна, ещё лежал снег, было хорошо и на улице, и на душе. Мы шутили и весело смеялись. Проходим мимо семинарии, её территория отделена от остальной Лавры металлическим забором. Смотрю, а за забором раздетыми, без верхней одежды и шапок, быстрым шагом от корпуса в корпус перебегают ребята, я сразу понял, что это семинаристы. Коротко стриженные в чёрных строгих костюмах с воротничком стоечкой. Я тогда отстал от своих, подошёл к решётке, встал, прислонился к ней. Держусь за прутья руками, смотрю на ребят и думаю: «Какие же они счастливые, они наверно ангелы, или как ангелы». На душе было покойно, хотя где-то там, глубоко внутри меня звучала горькая мысль: «А ты никогда не будешь с ними, это не твоя жизнь. Тебе нельзя, ты другой». Ну что же, другой, так другой, у каждого своя судьба. 
Жизнь шла своим чередом, и годы сменяли друг друга. Я тоже менял места работы, снова служил в армии, но понимал, что всё, чем бы я, ни занимался, мне неинтересно. Время проходит, а я с ужасом осознаю, что не могу определиться в жизни. Не могу понять, кто я и зачем живу, не могу понять своего предназначения, метался из стороны в сторону, легко добивался высот, но не получал ни внутреннего удовлетворения, ни покоя. 
Не знаю, чем бы всё это закончилось, если бы, не грянула горбачёвская перестройка. А вместе с ней и эпохальные изменения в стране. Я плохо разбирался в происходящих тогда событиях, да и не особо к этому стремился. Но однажды вдруг понял, что я свободен. Пришло время и я могу жить так, как хочу, и больше не зависеть ни от каких условностей. 
Настало время романтиков. Мы выбрасывали членские билеты и учётные карточки, мы получили свободу выбирать. Только вот свобода выбора оказалось для многих из нас, неподготовленных к нему, жесточайшим испытанием. Вокруг нас разваливались целые отрасли, рушились предприятия, заводское оборудование отправляли на металлолом. И в тоже время не чувствовалось отчаяния, и самое главное – народ повалил в храмы. Мы шли креститься. Помню, как в нашем храме отец Павел крестил зараз, чуть ли не по сотне человек. Не могу себе представить, как бы я сейчас справился с такой ситуацией. Повсеместно люди требовали открытия храмов, и на свои, тогда ещё скудные средства, восстанавливали разрушенные церкви. Ходоки из многих мест ехали в епархии и требовали: «Дайте нам священника»! Понятное дело, при каждом храме должен быть священник, да только, где же их было взять, да ещё в таких количествах? Священник – это, всё-таки, «штучный товар». Его сперва вырастить нужно, да желательно бы при алтаре. Выучить, и не только правильно служить, хотя и этому учиться приходится всю жизнь. Священник ведь ещё и народ учить должен, самое главное, учить Евангельскому слову, и Евангельскому делу. Но тогда было не до жиру, ну хотя бы начать служить. 
Стали рукополагать практически всех, кто был способен произносить ектеньи и был мужем одной жены. Понятно, что не обходилось без казусов. У нас, наподобие анекдота, ходил рассказ о том, как рукоположили в диакона одного молодого человека, и тот, когда ему велели читать на службе «Апостол», вдруг заявил, что эта книга, мол, не православная и читать он её не станет. На недоумение священник молодой диакон ответил: «Так вот же написано: «конец всем святым и православию»; (это старинная помета, указание для чтеца, где заканчивать чтение на праздник всем святым), а батюшка диакон, как человек православный, святых почитал, и естественно «кончать всех святых» не мог. Кстати, встречался мне священник, действительно не почитающий святых, а другой батюшка принципиально не прикладывался к иконам. Всего хватало. Через несколько лет всё это нам аукнулось борьбой с ИНН и паспортами, царебожеством, и много ещё чем. Но это потом, а в те годы всё казалось весеннее радужным. 
Приезжаешь в Москву, выходишь на станции «Арбатская», и вот они кришнаиты. Красавцы. Размалёваны под индейцев, или под индийцев? Молодые ребята и девушки, чем они занимались у входа в метро? До сих пор понять не могу. Маленькие детки с бритыми головками и разрисованными мордочками. Книжек своих никто из них мне не предлагал. Однажды со мной из Москвы в электричке ехал целый вагон кришнаитов. Хорошие такие ребятки, но чудные. Словно я среди папуасов еду, и ведь смеяться над ними тоже нехорошо, свобода выбора, или, скорее свобода рабства. Я понимал: отдать свою волю в полное подчинение какому-нибудь «гуру», значит снова стать рабом. Быть рабом привычнее и сытнее, но меня от этого уже мутило. Духовная свобода христиан зиждется на любви, а это требует ежедневного подвига преодоления самого себя, победы над собой. Это трудно, зато и результат сладок. 
Здесь же возле «Художественного» суетятся цехашники. «Церковь Христа», это они себя так называют. «Вы хотите получить ответы на самые важные вопросы в жизни»? Конечно, хотим, только знаешь ли ты на них ответы, дружок? Больно уж у тебя вид жалкий. С такими глазами обычно возле церкви попрошайничают, а не человечество спасают. 
Никогда не забуду ребят из «Белого братства», вот тех мне было действительно жалко. Вроде неглупые лица, а нацепили на себя простыни, и стучат в маленькие железные тарелочки. Во всю пиарят свою «богиню» - хохлушку с коброй на голове. И ладно, если бы только они. Открываешь газету, какой-нибудь «Труд», уважаемое, некогда-то издание. А там на всю страницу: маленькие человечки слетаются к большому человеку, стоящему на облаке. Это «белобратчики» встречают своего бога на небесах. Под картинкой реклама конца света с конкретной датой «вылета». Шутки шутками, но читал, что в Москве одна бабушка всю голову сломала, как же ей встречать конец света? В обозначенное время легла она на кровать и лежит, ждёт, а входную дверь запирать не стала. Должны же как-то к ней ангелы попасть. Простая душа, привыкла верить любимой газете «Труд». Заходят два мужика, смотрят на бабушку. А та им: «Ну, вот уже и ангелы прибыли. Сразу полетим»? «Ангелы» тут же смекнули: «Полетим- полетим, только кое-что из вещей собрать нужно». И кого потом винить? Этих «ангелов», комсомольскую «богиню» с коброй на голове, или газету «Труд», что печатала всякую ерунду? 
Нет, всё-таки, хорошее было время. Наше предприятие окончательно развалилось, и я ушёл работать на железку простым рабочим, как Славкин отец. Крестился, стал ходить в храм, пел на клиросе и был счастлив. Через несколько лет поступил учиться в богословский институт. Сегодня это уже уважаемый университет, а тогда нас было мало и мы все любили друг друга, и студенты, и преподаватели. 
Сейчас иногда возвращаюсь памятью в те годы, годы романтиков, годы поиска. Никогда уже больше в храмы не приходило столько людей, как тогда, в начале 90-х. Сколько, одних только москвичей, ехало в далёкие епархии, принимали сан, служили в деревнях, поднимали разрушенные храмы. Годы прошли, и многие из них перестали быть романтиками, суровые будни всё расставили по своим местам. Но кто-то всё равно научился летать. 
Каждая эпоха имеет для меня свой зримый образ. Годы революции ассоциировались с крейсером «Аврора», Великая война – с плакатом «Родина-Мать зовёт», а вот начало 90-х у меня неразрывно с такой картинкой. Время полдень, подземный переход от метро Арбатская через дорогу к Новому Арбату. Народу в переходе, как сейчас в метро в час пик. Еле идём, дышим один другому в затылок: пробка. Людской поток, медленно поднимаясь по лестнице вверх, вынужден обтекать какое-то препятствие. Подхожу ближе, а это бомж. Сидит здесь же на ступеньках и читает книжку. Думаю, чем же ты так зачитался, человече? Пробрался к нему и заглянул через плечо, а это Евангелие от Луки. Вот он, наш тогдашний символ: спившийся и обобранный. Человек, утративший образ, сидящий против сметающего всё на своём пути людского потока с Евангелием в руках. И поток ничего не может с ним сделать. Ругается, толкает, но смиряется и вынужденно обтекает его словно утёс, и в этом мне до сих пор видится надежда. 
Размышляю над своей судьбой и понимаю, что если когда-нибудь у кого-нибудь, вдруг, даже по совершенно непонятной для него причине, появится самое малое желание быть с Ним. Или даже не желание, а просто вырвется невольный вздох сожаления, что это сих пор не так, то в тот же самый час Христос немедленно выйдет навстречу. Пройдёт сквозь тернии и годы, для того, чтобы ответить на этот вздох, и сделает всё от Него зависящее, чтобы встреча обязательно состоялась.

                                                                                      Отцы и дети 

  Есть у меня хороший товарищ. Трудяга, никогда без дела не сидит. Летает на север, качает газ вахтовым методом: месяц там, месяц здесь. Как домой возвращается, так всё чего-нибудь строит, то гараж, то дом. У него трое детей. Две дочки уже выучились, и ещё малыш – поскрёбыш, в третий класс ходит. 
  - Володь, говорю, сколько тебя знаю, всё ты чем-то занят, работаешь и работаешь. Уж не надеешься ли честным трудом разбогатеть? Володя смеётся: 
  - Нет, батюшка, какое там разбогатеть, это я всё за будущее боюсь. Мир в семье сохранить хочу. Хочу, чтобы все мои дети меня в своё время хоронить собрались, и чтобы никто из них потом мне на могилу не плевал. Вот ты сам посуди. Раньше как было? Наши родители старались нас вырастить, ну, ещё, выучить, а дальше уже, как сможешь, так и пробивайся. А сейчас так, вырасти дитя, выучи, замуж выдай, да ещё и жильём его обеспечь. Раз я старшей дочке квартиру в Подмосковье купил, значит теперь и средней должен. 
  Младший ребёнок раньше с родителями жил, старость их покоил, а потом в родительском доме и оставался. А сейчас что получается, только и слышишь вокруг, как старики помрут, так старшие и начинают отчий дом делить, а младшего вон. Завещай я ему свою квартиру, так девки, глядишь, и знаться потом с ним не захотят. Так что, батюшка, чем больше детей, тем труднее среди них мир сохранить. Потому, пока в силах, и вкалываю. 
  Действительно, не знаю, как там в других местах, но у нас здесь, поблизости к Москве, это давно уже стало проблемой. Ещё моя мама мне рассказывала, как собрались они пятеро братьев и сестёр хоронить свою маму, тобиш, мою бабушку. Это было время начала 70-х., жильё у бабушки было казённое, да и вещички у старушки, сами понимаете, хлам хламом, только для дачи кому может, и годились. Вспоминала: 
  - Сидим, говорит, возле гроба. Смотрим, заходят какие-то мужики. Берут молча комод и выносят его из дому, потом снова заходят и берут трельяж, потом стол. Мы сидим, смотрим. Ничего понять не можем. Подходят к нам, и начинают уже из-под нас стулья вытаскивать. Мы вроде давай возмущаться, да смерть матери, перевесила такие мелочи, тем более, что вместо стульев нам две лавки принесли. Потом оказалось, что один из моих братьев, пока мы плакали, кому-то эту мебель умудрился продать, и мамкины «гробовые» утащить. Только и успела я на память о маме ручку шариковую взять, да ножик, которым она хлеб резала. 
 Разругались они тогда между собой на всю оставшуюся жизнь. Это хорошо ещё, что не подрались, а то ведь и такое случается. 
  Однажды попросили меня освятить частный дом. Такой ладный деревянный домик. Хорошо сделанный, с любовью. Достался женщине дом от родителей, отец сам его рубил, собственными руками. Причём, интересное дело. Этот старик в своё время лет двадцать отсидел в сталинских лагерях. Прожил 95 лет, причём до последних дней, сохраняя не только бодрость и разум, но ещё и физическую силу. Рубить дом начал в возрасте 87 лет, а закончил в 90. Вот так, Господь «компенсировал» ему годы, проведённые в лагерях. 
  Во время освящения я всё ещё им любовался. Всё-таки, умели строить наши предшественники. Я сам, пожалуй, и будку собаке путную не сколочу, а здесь, в 90 лет самому такой дом отгрохать. Ну, мастер. Только с досадой замечаю, прямо над притолокой при переходе из веранды непосредственно в дом, поперёк красивой узорной дощечки и по верхнему брёвнышку над ней, идёт уродующий весь вид поперечный разруб. Спрашиваю: 
  - Это не твой ли хозяин буянил? 
  - Нет. Батюшка, я не замужем, одна живу. Это память о том, как мои братья дом делили. У меня двое старших братьёв. Оба давно живут своими домами, семьи имеют. Хорошо живут, зажиточно. Пока я за стариками ухаживала, они отцу обещали, что дом за мной останется, а они мне даже помогать присматривать за ним станут. Я же одна, а что баба без мужика, много ли наработает? Свой дом мужские руки требует. 
  А как отец преставился, Царство ему небесное. Так сперва один брат пришёл что-то забрал, а потом и другой, глядя на первого, прибежал, и тоже потащил. Они мужики хозяйственные, работящие у них ничего зря не пропадет. Говорят: 
  - Раз тебе, Зинка, дом отцовский достался, так я вот эту малость себе заберу. А я - эту. Так почитай всё и вынесли. Остались только мои носильные вещи, да кровать со столом. И то, потому, что силой уже не отдала, мне же и самой на чём-то спать нужно. Была у меня пара гусей, хотела попробовать развести, так и тех утащили. «Зачем тебе, Зинка, гуси»? 
  А тут, как-то, сперва один брат зашёл, а потом, гляжу, и второй, тут как тут. Стоят оба молчат, сесть-то не на что, все стулья ещё раньше унесли. Один мялся - мялся, а потом и выпалил: 
  - Мой дом! А второй тогда: 
  - Врёшь, брат, мой! 
  И заспорили между собой, словно меня и вовсе не было рядом, словно и отцу ничего не обещали. Спорят, кричат друг на друга, а потом и вовсе за грудки схватились. Драться стали до крови. Тут один и заметил, что в углу на веранде топор стоит, как они его раньше не унесли? Схватился он за топор и на брата. Тот только и успел под притолоку спрятаться, а первый и маханул что было силы. Да, слава Богу, притолока помешала. А то и не было бы у меня теперь братьев. 
  - Ну, и как после, угомонились? 
  - Да, вот, договорились полюбовно. Решили, что буду я им их доли за дом потихоньку отдавать. А что делать? Другого жилья у меня нет, да и по закону они право имеют. 
  Мы сейчас всё за многодетные семьи ратуем. Может это и хорошо, даже наверно хорошо, но бывает, такого насмотришься, что и думаешь потом: может лучше одного. Как стали мы храм восстанавливать, пела у нас на клиросе одна наша старенькая прихожанка, бабушка Клава. Хорошая такая была бабулечка, светлая. За ней числился старый домик, у нас в деревне, и к нему земли сорок соток. Нажили баба Клава с мужем пятерых детей. Супруг её раньше отошёл, а бабушка прожила лет так под 90. И решила она ещё при жизни разделить между детьми наследство. Каждому нарезала земли поровну, а дочери своей единственной, одинокой, завещала участок с хибаркой, в которой они с ней и жили. Потому что кроме дочери никто за бабкой не ухаживал. 
  Как завещала, так и всё. Возненавидели братья свою сестру лютой ненавистью, а она в ответ искренне возненавидела своих братиков. И вот, что характерно, ну, кажется, дружите вы все вместе, это я про братьев, против сестры, ведь это она дом получила. Почему-то, в конце концов, оказалось, что и братья между собой переругались. Построили на своих участках дачные дома, размером, куда как больше материнского. Приезжают к себе на выходные и не разговаривают друг с другом. И самое страшное, детям своим не разрешают общаться между собой. А бабушка ещё жива, да только проведать мать почти не заходят. Во-первых, дочь их не пускает, а во-вторых, и на мать каждый обиду имеет, что не ему дом отписала. 
  Просила баба Клава себя, после смерти, в церкви отпеть. Вроде как братья обещали исполнить материнскую просьбу, а как померла, так, и не то, чтобы забыли, а просто каждый задумался: 
  - А почему это я должен этим вопросом заниматься? Пускай сестра об этом думает, отпевание идёт заказывает. А сестра в это время размышляет: 
  - Братья мои люди состоятельные, ничего страшного, если кто из них сходит в храм, да попа на дом пригласит. 
  Понятное дело, что в церкви бабу Клаву никто из детей отпевать не собирался, это же лишние хлопоты: гроб нужно нести, людей просить. Кому это нужно? Да, только и домой никто звать не торопился. Съехался народ на похороны, большая семья, как собрались одновременно, так всю улицу джипами и перегородили. 
  Думаю, что делать? Как же мне бабушку-то отпеть? Ведь в такой ситуации священник может придти в дом только, если его родственники пригласят. А у меня, как раз, на памяти такой случай. Служил я тогда ещё в соседнем городском храме. Разыскала меня одна знакомая женщина и чуть ли не кричит: 
  - Батюшка, навещала сейчас подругу в больнице. Так там в соседней палате старик один умирает. Он, отченька, причаститься хочет. 
  Я хватаю саквояж и бегом, машины у меня тогда не было, так что бегал по городу, как гончий пёс. Прибегаю в больницу, а это от храма километра за два. Весь в поту, поднимаюсь на четвёртый этаж, вваливаюсь в палату. Гляжу, лежит на кровати тот самый старик. Думаю, слава Богу, успел. Сейчас всё сделаем. 
  Неопытен я ещё был. В спешке и не обратил внимания на то, что в палату подтянулись многочисленные дедушкины родственники. А они на меня – обратили. И, слышу, мужской голос: 
  - Батюшка, что вы, собственно говоря, собираетесь делать с нашим отцом? 
  – Как что? отвечаю. Причастить его хочу, а если получится, то ещё и исповедовать. Умирает ведь человек. 
  - Батюшка, скажите, пожалуйста, а кто вас сюда звал? 
  - А вот, наша прихожанка, сообщила, что ваш дедушка отходит, причаститься хочет. Я и прибежал. Говорю, а сам начинаю понимать, что всё сейчас зависит от этого ещё молодого мужчины, сидящего напротив меня нога за ногу. Может он лишних расходов боится? 
  - Вы не волнуйтесь, спешу я его заверить мне не нужны от вас деньги, за так всё сделаю. Наверное, это было неправильно, возможно, я своими словами его унизил. Мужчина в ответ посмотрел на меня с сожалением. Представляю, как я тогда жалко выглядел: потный, запыхавшийся. Вытираюсь рукавом подрясника. 
  - Батюшка, улыбается краешками губ мужчина. Наш папа болен и за свои слова не отвечает, и здесь мне решать, приглашать вас или нет. Так что, пожалуйста, потрудитесь выйти вон из палаты. 
  Вот и сейчас, приду незваным, а они меня снова вытолкают. Хотя, ведь не сектанты, верно? Должны же понимать. Короче, наши разведали, когда собираются бабушку выносить. Собрал я своих помощников и объявляю: 
  - Значит так, выходим за час до выноса. Я иду впереди, вы по бокам. Проходим в дом, самое главное не останавливаться, и ни с кем в разговоры не вступать. Пускай каждый думает, что это меня его брат пригласил. Пока разберутся, мы уже начнём, а при людях им неудобно будет меня выпроваживать. 
  Только собрались идти, заходит в храм дочка: 
  - Батюшка, я пришла заказать по матери отпевание. Мы возликовали, слава Богу, идём на законном основании! 
  Оказалось, что наша староста Нина, желая нас обезопасить, нашла дочь бабы Клавы и потихоньку сунула ей церковные деньги, на которые та и заказала нам чин отпевания. Молодец у нас староста, ей бы не приходом, ей бы городом командовать, да только больно уж человек порядочный. 
  А думаете, среди верующих такой беды не случается? Случается. Да ещё как случается. На днях служили воскресную литургию. Вышел я на амвон, сказал отпуст, благословил людей и говорю краткое слово в конце службы. Смотрю на прихожан, и вижу, что две сестрички стоят, слушают меня, а у обеих глаза от слёз красные-красные. 
  Подходят они к кресту. Спрашиваю: 
  - Что случилось? Почему плачете? 
  - Батюшка, нас Коля, мой муж, рассорить хочет, жалуется старшая из сестёр. Оказалось, что их мама, опасаясь того, чтобы дочери после её смерти между собой не разругались, предложила им самим составить текст завещания. Как решат по обоюдному согласию, так и будет. У старшей дочери есть и своя квартира, и дом хороший, а у второй нет ничего, всю жизнь мыкается по частным квартирам. Вот и предложила старшая сестра отписать материнское наследство в пользу младшей. Да не тут-то было, Коля восстал. И так, бедный, разъярился, что прогнал сестру жены из дому. Запрещает жене общаться с сестрой и её детьми. Вот такая беда. А ведь и Коля наш прихожанин. Что делать? Да и его тоже понять можно: ну как расстаться с тем, что уже считаешь своим. 
  И вот на фоне всего этого привычного негатива стал я свидетелем поистине замечательного явления. Явления, до удивления, наоборот. Не могу удержаться и не рассказать вам о нём. 
  Помню, дожидается меня после службы старушка. 
  – Батюшка, посоветоваться с тобой хочу. И прошу тебя, заступись за меня перед детьми. Снова, думаю, старого человека обижают. 
  - Матушка, слушаю тебя, чем смогу помогу. 
  - У меня семь человек детей, хорошие они, добрые, любят меня неподдельно. Я последнее время всё одна в деревеньке жила, а теперь чувствую, что уже тяжело. Заехала ко мне старшая дочь, сказала я ей об этом, а та и предложила мне к ней перебраться. Домик мой она продавать не стала, говорит: 
  - Если тебе у меня надоест, вернёшься назад. 
  И стала я жить у неё, как барыня. Да только узнали об этом остальные дети и возмутились: 
  - А почему это мама будет жить у тебя, а не у меня? Или у меня? Короче все затребовали маму к себе. Что делать, как бы, не поссорились из-за меня мои деточки. Собрался семейный совет и на совете они решили так. Пускай мать живёт с каждым по году, переходя от чада к чаду по старшинству. 
  Таким образом, прожила я у старшей дочери год и переехала к следующей. А те, что помладше, бояться стали, что не дойдёт до них очередь, помрёт мать. И потребовали они, чтобы срок моего проживания у каждого из детей сократился вдвое. Стала я переезжать уже каждые полгода. А теперь младший сын взбунтовался. Прибаливать я в последнее время начала, так он затребовал снова срок поделить, теперь уже до трёх месяцев. Очень хочет меня у себя видеть. 
  Радостно мне от их любви, замечательные у меня и дети, и невестки, и зятья. Да только тяжело мне, батюшка, в такие годы, словно мячику, из города в город перекатываться. Сейчас я доживаю полгода у одной дочки и собираюсь ехать в другое место, уже невестка с внуком за мной приехали. Поговорил бы ты с ними, отец, пусть они меня пожалеют. 
  Попросил я её родных придти в храм, поговорить. Пришли обе женщины, дочь и невестка. Я к их разуму взываю: 
  - Мать пожалейте, пусть у одного кого живёт, загнали вы её. Стоят, плачут. 
  А мне чудно, не встречал я ещё такой привязанности взрослых детей к старенькой матери. Каким же нужно быть человеком, чтобы вырастить детей и вложить в их сердца такую к себе любовь. Видно светлый она человек, и много тепла сберегла, раз продолжают они к ней тянуться. 
  И так во мне от этой встречи всё возрадовалось, что не удержался я, обнял и расцеловал обеих женщин. Вы уж, простите за это меня, грешного.

[[Image:ВУПИ ГОЛДБЕРГ.jpg]]

Вупи Голдберг
Whoopi Goldberg
США, 13.11.1955

Caryn Elaine Johnson. Кэрин Джонсон известна зрителям совсем под другим именем - Вупи Голдберг. Она родилась 13 ноября 1955 года в Нью - Йорке. Училась в Школе сценических искусств в Нью - Йорке. Ее карьера началась в Детском театре Хелены Рубинштейн, в Нью - Йорке, когда Кэрин было всего восемь лет. Она долгое время работала в театре и на Бродвее (`Иисус Христос - Суперзвезда` и др.). В 1974 году Вупи с дочерью Александрой переезжает в Сан - Диего, где участвует в создании Театра Сан - Диего и работает в нескольких любительских труппах. Именно в это время она и придумала свой псевдоним. В период театральной деятельности Вупи была вынуждена зарабатывать на жизнь самыми разными способами - работала каменщиком и даже гримером в похоронном бюро. В 1984 году ее комическое шоу `Spook Show` было замечено режиссером Майком Николсом, который организовал для Вупи сольное выступление на Бродвее. В следующем году Вупи успешно дебютировала в кино - в фильме `Пурпурный цвет`, принесшем ей номинацию на `Золотой глобус`. Ее дальнейшая карьера развивалась поразительными темпами, хотя невероятные удачи чередовались с досадными промахами. Из последующих работ актрисы наиболее известны фильмы `Призрак` (1990), за который она получила множество различных премий (в том числе и `Оскар` в номинации`Лучшая актриса второго плана`), `Сестры по несчастью` (`Sister Act`, 1992), `Призраки Миссисипи` (1996), `Звездный путь: новое поколение`, `Богус` и другие. Одно время Голдберг также вела собственное ток - шоу и даже удостоилась чести вести церемонию вручения премий Американской киноакадемии.